Подготовке советской программы полета на Марс пытались помешать «потусторонние силы»
В День космонавтики президент Владимир Путин, посетивший космодром Восточный, заявил, что Россия возобновит лунную программу. Между тем к решению задач пилотируемых межпланетных полетов у нас приступили более 60 лет назад. Еще до старта Юрия Гагарина в СССР уже начали готовить путешествие к Марсу. Советская марсианская программа действовала на протяжении более 15 лет. Один из тех, кто принимал непосредственное участие в этой засекреченной эпопее, поделился с «МК» воспоминаниями.
25 июня 1975 г. Завершен 90-суточный эксперимент. У марсолета его экипаж: справа налево — врач В.Макаров, бортинженер Б.Абушкин, командир В.Корсаков.
Путь к планетам-соседям начинается на Земле. Среди тех, кто его прокладывает, есть испытатели, «обживающие» макеты межпланетных аппаратов, чтобы выявить их пригодность для намечаемых полетов.
В числе таких «наземных космонавтов», отобранных для проведения опытов по имитации полета на Марс, был врач-исследователь Владимир Макаров. В 1974 и 1975 году он участвовал в проведении двух циклов длительного пребывания людей на борту экспериментального модуля, копирующего марсолет.
Космос на Ходынке
— Готовя запуск первого пилотируемого «Востока», Сергей Павлович Королев видел за этой «начальной ступенькой» главную цель — достижение Марса, — рассказывает Владимир Иванович. — На рубеже 1950–1960-х гг. в возглавляемом им Особом конструкторском бюро №1 приступили к проектированию тяжелого межпланетного корабля (ТМК) для полета к Красной планете.
В конце 1959-го, когда в проработке технических решений были достигнуты конкретные результаты, Королев решил окончательно «легализовать» эту программу и направил соответствующее обращение руководству страны. 23 июня 1960 года было принято постановление ЦК КПСС и Совмина СССР «О создании мощных ракет-носителей… и освоении космического пространства в 1960–1967 гг.». Там был пункт: «Принять предложение о проведении в 1960–1962 годах проектно-конструкторской проработки и необходимого объема исследований с целью создания в ближайшие годы… новой ракетной системы, обеспечивающей вывод на орбиту тяжелого межпланетного корабля…».
Таким мощным носителем должна была стать ракета Н-1, которой занимались в ОКБ-1. Параллельно шла работа над созданием марсолета. Чтобы сделать конструкцию, годную для межпланетного рейса, требовалось провести испытания, сымитировав в земных условиях каверзы космического путешествия.
Для изучения воздействия на человека факторов длительного межпланетного полета и моделирования профессиональной деятельности космонавтов в этих условиях неподалеку от Ходынского поля, на территории наземного экспериментального комплекса (НЭК) Института медико-биологических проблем (ИМБП), построили полноразмерный макет ТМК. В официальных документах он фигурировал как «Экспериментальная установка №37» (ЭУ-37), а в обиходе сотрудники называли его марсолетом. Монтаж этой конструкции осуществляли в 1967–1969 гг. А летом 1971-го на ней провели первый большой эксперимент. Трое его участников находились в макете ТМК 50 суток.
Затем стали готовить новые испытания. Предстояло разобраться в сюрпризах, которые может преподнести во время марсианской экспедиции человеческий фактор. Ведь, отправляя космонавтов в путешествие, нужно не просто обеспечить им возможность выжить, но создать медико-биологические и психологические предпосылки для плодотворного труда в космосе. В ходе долговременного «наземного полета» предстояло проследить динамику изменения уровня работоспособности его участников.
После окончания 60-суточного эксперимента. В.Макаров и Э.Рябов (справа) у наземного пульта контроля за работой гомеостата.
Хоромы для испытателей
— Как вы оказались среди тех, кто попал на борт марсолета?
— Я работал в ИМБП, моей специальностью была «психофизиология труда в спецусловиях». Видимо, это и предопределило дальнейший ход событий. Зимой 1974-го начальство вдруг предупредило: «Ваша кандидатура рассматривается для включения в экипаж объекта НЭК».
Меня назначили врачом в группу из трех человек, которой предстояло провести 60-суточный эксперимент, моделирующий полет ТМК. Перед началом испытаний пришлось усиленно готовиться: в сжатые сроки мы прошли краткий курс общекосмических тренировок.
День, когда я впервые вошел в ЭУ-37, запомнил на всю жизнь: 28 февраля 1974 года.
Это была, по сути, ознакомительная экскурсия, которую для меня провел сотрудник ОКБ-1 и будущий командир нашего экипажа исследователей Владимир Корсаков. В громадном зале размером с половину футбольного поля протянулось длиннющее тело, составленное из цилиндров разных диаметров, — макет ТМК.
Мы с Корсаковым прошли в блок обитаемых отсеков. Первое помещение, которое он мне показал, — салон. Пространство обширное: здесь уместился бы правительственный лимузин. Интерьеры меня впечатлили. На полу ковровое покрытие, по стенам два здоровенных дивана, обитых натуральной кожей. Три глубоких мягких кресла тоже обтянуты сафьяном…
Из салона попали в смежное помещение-оранжерею — цилиндрический корпус трехметрового диаметра c реакторами для культивирования хлореллы. По другую сторону салона расположен санузел. В нем три писсуара, снабженные вакуумными отсосами (для работы в невесомости), душевая кабинка. Еще умывальник, стиральная машина.
За туалетом, дальше по коридору, — кухня и три каюты членов экипажа. Я отметил, что диван в моей будущей «комнате» не такой мягкий, как у командира и бортинженера. Оказалось, что он одновременно является хирургическим креслом. Такой трансформер может служить и для ночного отдыха, и для медицинских обследований, а если потребуется — даже для лечения моих товарищей по экипажу.
«Сердцем» всего марсолета был приборно-агрегатный отсек, в торце которого расположен главный пульт. Кроме того, в макете ТМК была мастерская с набором инструментов для ремонта бортовой аппаратуры.
Среди помещений ЭУ-37 своей конструкцией выделялось радиационное убежище — прямоугольный блок, похожий на сейф величиной с три бабушкиных комода. Толщина стен около четверти метра: защита от космического излучения выполнена из специального полимера. Пространство внутри убежища рассчитано так, чтобы могли лежа уместиться три человека. Высота отсека около 120 см. Потолок и стены выложены кожаными стегаными подушками. А все дно занимал трехспальный диван-кровать, причем каждая часть «лежбища» могла трансформироваться из лежачего в полусидячее положение. Вдобавок под съемным сиденьем среднего кресла-лежанки скрыт унитаз. Под двумя другими — емкости для продуктов питания, питьевой воды, гигиенических пакетов. На одной из стен предусмотрена компактная приборная доска, где отображаются основные параметры работы систем корабля. В общем, проектировщикам удалось уместить в 3,5 кубометра все необходимое, чтобы экипаж мог пересидеть в убежище мощные солнечные вспышки, имея хотя бы минимум комфорта.
Владимир Макаров в редакции «МК».
Под присмотром полиграфа
— Чем пришлось заниматься во время эксперимента?
— Наш 60-суточный «полет» начался 29 мая 1974 года. Заданий по программе исследований было предостаточно. Я, например, отвечал за проведение более полусотни медицинских и других исследований.
Состояние экспериментального модуля и его экипажа постоянно отслеживали с «земли» — центрального поста, где находилась дежурная бригада. Испытатели, обитающие внутри макета ТМК, были самыми контролируемыми людьми в мире. К каждому из нас подключили датчики, фиксирующие параметры работы организма. Помимо этого в отсеках установлено множество измерительных приборов.
Специалисты разного профиля оценивали способность человека переносить условия, моделирующие дальний космический полет. А я, бортовой врач, был в отсеках ТМК их глазами, ушами и руками. Шел постоянный мониторинг электрокардиограмм «наземных космонавтов», два раза в неделю проверка на велоэргометре… Бывали дни, когда каждые два часа следовало брать на анализ кровь из пальца. А еще регулярно кровь из вены, анализ мочи, слюны, забор проб выдыхаемого воздуха…
Для экипажа приготовили множество психологических тестов. Причем контролировали нас при помощи детектора лжи. Для проведения экспериментов на ЭУ-37 специально приобрели 16-канальный японский полиграф.
Динамику эмоциональной устойчивости и психологической совместимости испытателей определяли с помощью парно-словесной пробы. Это когда один говорит, к примеру, «стакан», а другой должен быстро назвать первую пришедшую на ум ассоциацию: «вода» или, может, «водка».
Много работали на гомеостате — приборе с двумя пультами, соединенными единой электрической цепью. Испытателям, находящимся в разных помещениях, надо было, вращая ручку потенциометра, выставить стрелку на ноль. Но такое продвижение ее уводило в сторону аналогичную стрелку на пульте партнера. Решение задачи возможно, однако для этого требуется интуитивное понимание логики взаимодействия двух «игроков», членов экипажа.
Большое внимание уделялось изучению способности космонавтов к выполнению профессиональной деятельности и такого ее важного элемента, как ручная стыковка (она необходима, например, при возвращении к кораблю посадочного марсианского челнока). Процесс моделировался на тренажере «Волга», смонтированном в агрегатном отсеке. Исследовали динамику качества действий члена экипажа, выполняющего стыковку, при нарастании утомления в ходе длительного «полета», под воздействием экстремальных факторов. Я, например, выполнил около 2000 циклов ручной стыковки.
Среди заданий другого рода упомяну «огородные» хлопоты. В отсеке ЭУ-37 работала установка «Оазис», где в «космических» условиях проращивали семена гороха. Мы должны были скрупулезно, по графику осуществлять полив и фотографировать всходы. Причем одновременно с нашим экипажем такая же работа проводилась на околоземной орбите: горох пытались выращивать на борту орбитальной станции «Салют-4» космонавты Климук и Севастьянов.
— Но отдыхать-то вам все-таки удавалось в это